— Слышите?..

Тот же шум и звон в голове — сказывается давление, мы глубоко под землей.

— А теперь? — Генрих Артемьевич, слегка охватив плечо, приближает меня ухом к стене.

— То же самое… — говорю я.

Гарай негромко смеется.

Поднимаемся и идем. Ход расширяется, суживается.

Вода под ногами то хлюпает, то исчезает.

Внезапно Гарай останавливается:

— Свет!

Ход аркой замыкается вверху. Клином с потолка нависает камень. Гарай смотрит на него, понижает голос до шепота:

— Визжит. Может упасть…

Ничего не понимаю ни в словах, ни в тревоге, которой охвачен Гарай.

— Дайте! — тянется он за штоком — палкой с металлическим наконечником. Шток есть и у него, но у меня тяжелее. Отдаю.

Гарай отводит его над плечом как копье, с силой швыряет в камень. Камень рушится, пол под ногами вздрагивает. Инстинктивно делаю шаг назад.

— Не бойтесь, — говорит Гарай. — Опасности больше нет. Привал.

Вынимаем из рюкзаков хлеб, мясо. Раскладываем тут же, возле упавшего камня.

— Почему вы сказали — визжит?..

Генрих Артемьевич молча ест. Запивает из термоса. Наконец говорит:

— Надо уметь слушать.

Слова звучат мягко, с укором, и это ставит меня в тупик: такого тона я от Гарая не слышал.

— Уметь, — повторяет он. — В этом секрет.

А я гляжу на обрушенный камень, и у меня куча вопросов.

Обед окончен. Кружки и термосы уложены в рюкзаки. Погашены фонари. Я остаюсь во тьме со своими вопросами. Но мягкость последних слов Гарая меня обнадеживает.

— Говорите, звенит в ушах… — Гарай опять засмеялся. — Усталость, давление атмосферы, — продолжает он в темноте, — все это обычные объяснения, которые слышишь от каждого. Даже на гипертонию ссылаются…

Я молча слушаю.

— А дело в другом. Если хотите, здесь целая наука… — Гарай ждет, что я отвечу. Я ничего не отвечаю. — Наука о Земле, — заканчивает он свою мысль.