Плафон был засижен мухами - последний раз его чистили лет десять назад, еще при старых хозяевах... точнее, свою собственную люстру с кухни они прихватили, когда съезжали, и привинтили вместо нее этот прыщ из пупырчатого стекла, который, надо полагать, висел тут еще во время оно. Каждый год, собираясь начать-таки ремонт, Кир мрачно смотрел на этот плафон, прекрасно понимая, что это - как в суде: всегда найдется какое-нибудь более важное дело. И с каждым годом все призрачнее становились надежды побелить потолок и переклеить обои... Можно было бы охмурить какую-нибудь маляршу; время от времени Кир бросал такие намеки, когда кто-нибудь из друзей, оставшись на ночь, утром выковыривал из головы штукатурную крошку. Но дальше пустого трепа дело не шло.

Чистой посуды не было - последнюю тарелку он употребил вчера, и теперь она была покрыта желтым хрустящим рельефом засохшей картошки. Водогрей тоже, как назло, сломался недели две назад - клапан потек. Сначала Кир просто подставил под него ведро и потом мучился по ночам от колокольного звона падающих на железо капель; через неделю он затянул кран и с тех пор сидел без горячей воды. И прекратил мыть посуду.

Но теперь пришлось. Кир сдвинул кучу в сторону, чтобы освободить кран, набрал в кастрюлю воды и поставил на газ, рядом с чайником.

Яичница из двух яиц со шкварками. За шесть лет одинокого существования Кир приготовил тысячи яичниц, достиг в этом искусстве своеобразного мастерства, но так и не смог приспособиться к поеданию их со сковородки. В едва теплой воде он отскреб от тарелки остатки ужина, протер передником и выложил на нее шипящую и плюющуюся глазунью.

Вчерашняя булка была еще мягкая, в холодильнике обнаружился обветренный шматок ливерного паштета в клочке желтой полиэтиленовой трубки, а в буфете - два зачерствелых крошащихся шоколадных пряника.