За всеми этими бесплодными размышлениями я не заметила, как стемнело — в лесу и днем было темновато, а потом тьма неожиданно сгустилась и я перестала различать стволы деревьев. Я ехала, отдав повод и предоставив лошади самой выбирать дорогу, а она, видимо, полностью полагалась на едущую впереди парочку. Головную лошадь я видела — она была светлой масти и мелькала впереди смутным пятном.

Вскоре после наступления темноты, Хаарт перевел лошадь в шаг, мы прошагали еще минут десять, и, наконец, остановились в каком-то месте, которое, по-моему, ничем не отличалось от остальных. Мне ничего не оставалось, как слезть тоже. Он молча смотрел, как я расстегиваю подпруги, кладу перевернутое седло на землю и протираю спину лошади пучком травы.

Потом он сказал:

— Странно, что ты хoть как-то ездишь верхом.

— Мой отец был палеонтологом. Я ездила с ним в экспедиции.

Он даже не спросил, что такое палеонтолог, а, может, знал. Забрал у меня повод и увел лошадей куда-то за поваленное дерево.

Потом вернулся и стал разводить костер. Делал он все привычно, умело, но за все это время не произнес ни слова. Я особенно не усердствовала — просто сидела и смотрела на огонь. Когда в котелке закипело то, что там кипело, он протянул мне жестяную кружку. Это был какой-то отвар из трав, по вкусу дрянь порядочная, но, по крайней мере, горячий.

— Есть хочешь? — спросил он.

— Ага, — удивленно откликнулась я.

Он порылся в своем рюкзаке и протянул мне подозрительного вида хлеб, уже довольно черствый, и кусок такого же черствого сыра. Я подмела все это за пару секунд — я и не думала, что так оголодала.