Поезд замедлил ход, облегченно погудел и остановился, лязгнув буферамн. Где-то вдалеке забрехали собаки и, как бы подразнивая их, прокукарекал петух. Что-то громко хлопнуло, словно порывом ветра распахнуло огромную дверь. Такое впечатление, будто поезд остановился на окраине деревни, сейчас машинисты попьют парного молочка, купленного у местной старушенции и поедут дальше.
Мимо вагона прошел человек. Шаги были твердые, гравий жалобно поскрипывал под ногами, словно его толкли в ступе. У соседнего вагона человек остановился, закашлял надсадно и часто схаркивая, совсем по стариковски, что не вязалось с молодецкой походкой. Вновь заскрипел под ногами гравий и вскоре шаги затихли в направлении головы поезда. Оттуда послышался перезвон переезжающего по рельсам подъемного крана и голос, отдающий короткие команды. Что это были за команды я понял, когда услышал удар чего-то тяжелого, наверное, одного из ящиков, погруженных в вагоны, о железо. Сотрясение от удара передалось и мне. Кажется, разгружают поезд.
Я встал, выглянул из вагона. Впереди, у тепловоза горели яркие прожектора, освещающие погрузо-разгрузочную площадку и нижнюю часть подъемного крана. Стрелы не было видно, и казалось, что большой светлый ящик висит в воздухе сам по себе, а четыре устремленные вверх стропы — его лапки, тонкие и несгибающиеся. Ящик плавно долетел до кузова грузовой автомашины и медленно опустился в него. В кузов залез человек, оторвал у ящика подогнувшиеся лапки — стропы. Машина, казалось, присела от нагруженной на ее спину тяжести и так и не смогла выпрямиться, поэтому натужно, возмущенно взревела и на брюхе поползла прочь, а на ее место бодро закатилась другая. Марку машин я не знал: военные, на таких не ездил.