Задавая этот вопрос, он не ожидал чего-нибудь большего, чем получал в ответ на Земле. Но ему преподнесли сюрприз.
– О, – ответила русалка Пайява, – так нам рассказывал Господь. Кроме того, мать мне тоже рассказывала. А ей следовало бы знать. Господь создал ее тело. Она помнит, когда он сделал это, хотя это было так давно-предавно.
– В самом деле? – переспросил Вольф.
Он гадал, не вешает ли она ему лапшу на уши, и думал также, что было бы труднорасквитаться, сделав с ней то же самое.
– И где же твоя мать? Я хотел бы с ней поговорить.
Пайява махнула рукой на запад.
– Где-то там.
«Где-то» могло означать тысячи миль, потому что он понятия не имел, как далеко простирался пляж.
– А насколько давно? – поинтересовался Вольф.
Пайява наморщила свой прекрасный лоб и поджала губы.
«Очень целовабельные, – подумал Вольф. – И это тело!» Возвращение юности приносило с собой сильное осознание зова тела, пола.
Пайява улыбнулась ему и сказала:
– Ты-таки проявляешь интерес ко мне, не так ли?
Он покраснел и ушел бы прочь, но хотел получить ответ на свой вопрос.
– Сколько лет прошло с тех пор, как ты видела свою мать? – снова спросил он.
Пайява не могла ответить. Слова «год» не было в ее словаре.
Он пожал плечами и быстро ушел , исчезнув за дико колоритной листвой у пляжа. Она кричала ему вслед сперва лукаво, а потом сердито, когда стало очевидным, что он не собирался возвращаться. Она сделала несколько уничижительных замечаний о нем по сравнению с другими мужчинами. Он с ней не спорил – это было бы ниже его достоинства и, кроме того, сказанное ею было правдой. Хотя его тело и быстро возвращало себе молодость и силу, оно все еще страдало от сравнения с окружавшими его почти совершенными образчиками.
Он бросил эту линию размышлений и обдумал рассказ Пайявы.
Если бы он смог обнаружить ее мать или ее ровесников, он возможно сумел бы побольше узнать о Господе. Он не подвергал сомнению рассказ Пайявы, который на Земле был бы невероятным. Эти люди просто-напросто не лгали. Вымысел был для них чужд. Такая правдивость имела свои преимущества, но она также означала, что они были решительно ограничены в смысле воображения и не обладали большим юмором или остроумием.