– Что это за ерунда на улице? – спросила Нора.

– Не знаю. Похоже, хотят сбить самолет. Или вертолет.

– Самолеты в такую погоду не летают, вертолеты тоже.

– Значит, кто-то подает сигналы своей любимой. Когда она проснется и подойдет к окну, он начнет петь серенаду.

– Вот здорово! А мы тоже послушаем.

– Подслушивать нехорошо, – Вацлав говорил, не думая.

– А мы немножко… Кто это?

Огромные листья пальм были неподвижны, казалось, что они присматриваются и прислушиваются к снегу, падающему за стеклом, – они ведь никогда не знали настоящего снега; между пальмами пробиралась женщина. Она шла не по дорожке, а прямо по камням и останавливалась возле каждого растения, тихо стояла и рассматривала все подряд.

– Это Нина, – сказал Вацлав. – Она действительно больна. У нее завтра сеанс.

– У тебя?

– Конечно. Я попробую выяснить, что с ней на самом деле. Может быть, расстроены нервы, но, скорее, что-то серьезное. У меня пока не хватало времени ею заняться.

– Она лечится здесь?

– Да, и успешно. То есть, не совсем.

– Я не поняла.

– После каждого купания ей становится лучше; она сама об этом рассказывает всем подряд. После купаний она становится такой же как все, даже лучше. Она тогда душа компании, хотя всегда ведет себя чуть неестественно. Она очень хорошо поет. Любит петь для кого-то. Поэтому я и сказал, что купания ей помогают. Но в общем, за те три недели, которые она провела здесь, ей стало гораздо хуже.

– Что значит хуже? – удивилась Нора.

– Она становится все более странной.

Прожектор на улице включился снова.

– А крепко спит его любимая, правда?