Кружевные трусики, скользнув по длинным крепким ногам, скрыли поясок с подвязками. Зоэ нагнулась, пряча в чашечки бюстгальтера свои маленькие острые груди, и Блейд увидел их отражение в зеркале трюмо. Он ощутил физическую боль; волна нового желания стремительно нарастала в его жаждущем теле.

– Зоэ… – прохрипел он.

Она просунула голову и руки в синее льняное платье, потом расправила его и потянулась за черепаховым гребнем, инкрустированным серебром. Занимаясь прической, она следила за Блейдом в зеркале.

Блейд протянул руку к пачке сигарет на ночном столике, чиркнул зажигалкой и, выдохнув дым, снова повторил:

– Зоэ…

Сейчас она занималась губами – наносила едва заметный слой бледной помады. Она не любила яркие цвета, ее губы сами по себе были сочными, алыми… Губы, которые он так часто целовал…

– Зоэ…

– Да, Дик? – она промокнула рот салфеткой.

– Ты все обдумала? – голос его стал хриплым. – Ты понимаешь, что делаешь? Ты действительно хочешь уйти от меня… бросить прямо сейчас?

Зеркало донесло призрак ее улыбки.

– Да. Да, Дик. Я все обдумала, я знаю, что делаю, но я совсем не хочу покидать тебя.

– Женская логика – это ее полное отсутствие, – нахмурился Блейд. – Ты любишь меня и не хочешь уходить – однако уходишь. Это больше, чем может понять мужчина.

Зоэ покрутила ступней, пристально разглядывая чулок. Ее милое подвижное личико с широко расставленными глазами и пухлым ртом оставалось безучастным. Она смотрела вниз и в сторону, избегая встречаться взглядом с Блейдом; он не должен видеть даже намека на слезы в ее глазах. Леди – а Зоэ, несомненно, являлась леди, – не плачут в такие моменты.