-- Почему это ты вдруг пригнулся?-- спросила она тогда.

-- Пригнулся?

-- Да. Чего ты испугался?

-- Пригнулся?-- повторил он.-- Не знаю, с чего это ты взяла.

-- Ладно уж, не прикидывайся,-- сказала она, сурово глядя па него своими голубовато-белыми глазами, слегка прищурившись, как это бывало всегда, когда выказывала ему презрение. Ему нравилось, как она прищуравается -- веки опускаются, и глаза будто прячутся, когда презрение переполняет ее.

Вчера, лежа рано утром в кровати,-- далеко в поле как раз только начался артиллерийский обстрел -- он вытянул левую руку и коснулся ее тела, ища утешения.

-- Что это ты делаешь?

-- Ничего, дорогая.

-- Ты меня разбудил.

-- Извини.

Ему было бы легче, если бы только она позволила ему по утрам, когда он слышит, как грохочут пушки, придвигаться к ней поближе.

Скоро он будет дома. За последним изгибом дорожки он увидел розовый свет, пробивающийся сквозь занавески окна гостиной, он поспешил к воротам, вошел в них и поднялся по тропинке к двери. Собака все тянула его за собой.

Он стоял на крыльце, нащупывая в темноте дверную ручку.

Когда он выходил, она была справа. Он отчетливо помнил, что она была с правой стороны, когда он полчаса назад закрывал дверь и выходил из дома.

Не может же быть, чтобы она и ее переставила? Вздумала разыграть его? Взяла ящик с инструментами и быстро переставила ее на внутреннюю сторону, пока он гулял с собакой, так, что ли?

Он провел рукой по левой стороне двери, и в ту самую минуту, когда его пальцы коснулись ручки, что-то в нем разорвалось и с волной ярости и страха вырвалось наружу. Он открыл дверь, быстро закрыл ее за собой и крикнул: "Эдна, ты здесь?"

Так как ответа не последовало, то он снова крикнул, и на этот раз она его услышала.