— Что, Иваныч, плохо наше дело? — я был фамильярен с полковником, но сейчас, это не играло никакой роли.

Полковник прикурил, затянулся во всю мощь своих сильных легких, с наслаждением выдохнул и ответил:

— Да, Санек, дела наши не слишком хороши, но мы ведь, гвардия, и значит, будем стоять насмерть, чтоб им всем пусто было. Ты как, готов к подвигу?

— Ага, — только и ответил я, поскольку ничего иного мне на ум не пришло.

— Вот и правильно, — вновь затягиваясь сигареткой, философски заметил Еременко. — Пройдись по окопам, сержант, посмотри, сколько наших бойцов в живых осталось.

— Это я и так знаю, после крайней атаки считал, сорок два солдата и два сержанта.

— А кто второй сержант?

— Исмаил-ага.

Еременко швырнул бычок сигареты в стенку траншеи, и он, ударившись об земляной откос, сыпанул искрами и упал ему под ноги. Комбат тоскливо вздохнул, и сказал:

— Получается, Сашко, что ты теперь мой зам.

— Это так важно, командир?

— Командная цепь всегда важна, — он приподнялся, выглянул из нашего укрытия, и добавил: — Все, сержант, «индейцы» минометы на высотку вытягивают, у нас есть еще десять минут.

— Десять минут, — я в задумчивости посмотрел на небо, — это неплохо.

Комбат прикурил еще одну сигаретку, сплюнул с губы прилипший табак, и вслед за мной, задумчиво посмотрел на синее небо, которому было безразлично, сдохнем мы сегодня здесь или останемся жить. Затянувшись сигаретным дымком, он спросил:

— Что думаешь, сержант, есть там наверху кто-то, кто примет наши души в некий рай?

— Без понятия, Иваныч, никогда всерьез не размышлял над этой темой.

— Ну, да, конечно, ты молодой еще, — он усмехнулся и спросил: — А помнишь, как ты к нам попал?

— Это да, помню, — улыбка растянула мои пересохшие губы, — такое надолго запоминается.

— Хорошее время было.