Тревожным воем сирены центральный пост корабля предупредил о включении пространственных двигателей. Я видел, как у Веншина на мгновение расширились зрачки. На смуглом лице Акопяна проступила заметная бледность. Шаров жестом приказал нам занять кресла, но было поздно. Сильный толчок швырнул меня кому-то под ноги, и мы кубарем покатились к стене. Я лихорадочно вспоминал, удалось ли мне дернуть рукоять включения оптического модулятора. Невероятная тяжесть сковала руки, навалилась на грудь, голову.

Почему-то вспомнились Азорские острова, горячий песок, сверкающая синева океана, чайки и наша лихая ватага спортсменов-глубоководников. На пятисотметровой глубине мы тоже чувствовали себя неважно… Интересно, удобно ли Веншину лежать на мне поперек? Черт бы побрал эту тяжесть! На островах было лучше… А рукоять модулятора я все же, по-моему, дернул…

Давящая тяжесть исчезла. Я вскочил на ноги и помог подняться на ноги Веншину. Акопян сидел на полу, обхватив голову руками.

— Мне кажется, — заговорил он, потирая ушибленные места, — мы сравнительно легко отделались. Вот только от чего, не знаю… Вы не подскажете, Веншин?

— Между прочим, я первый раз в этом районе, — невесело отшутился Веншин. На лбу его кровоточила ссадина.

— Ну, а все же?.. — поддержал Акопяна Шаров. Он сидел у навигационного пульта, выверяя курс. — Может быть, прозевали протуберанец или какой-нибудь внеочередной выброс?

Настойчивость Шарова производила неприятное впечатление. В этом “мы прозевали” звучал плохо скрытый укор, потому что прозевать могли только я и Веншин, и в основном Веншин. Вопреки ожиданию, он не смутился и ответил так, как привык отвечать, — обстоятельно и подробно: