Так вот, Чампи стал думать и дошел до мысли, что понимает во всем случившемся мало. Кто повинен в свалившихся на него неприятностях? Палач? Hет. Палач бьет всех, кого прикажут, каждое воскресенье кого-нибудь. Писарь? Тоже нет, раз на его место поставлен новый, чтобы выполнять те же обязанности, делать работу, для которой должность его предназначена. Судьи? Опять вряд ли, потому что судья выносит приговоры разным людям по одним и тем же давно составленным законам. Hо тогда - кто же? Кто сталкивает с вершины горы камни, которые и судья, и писарь, и палач направляют в Чампи и ему подобных? Бог? Бог - это если землетрясение или там молния. Чампи зашел в тупик.

Hо он ошибался, думая, что инцидент с писарем остался совсем уж никем не замечен.

В третьей зоне были разные люди, и некоторые из них думать умели, хотя по штату и происхождению полагалось им только работать. Подошел как-то к Чампи сосед по зоне и похвалил: "Ловко ты с писарем обошелся". Чампи даже долго отпираться не стал. Он рад был бы и судье, хоть поругаться чтобы, так ему надоело все. Однако власти Чампи не нашли - или не искали. Hашли его другие. Здорово ты его! - сказали они. Правильно! сказали они. Дай срок - всех их так! - сказали.

Особенно один говорил, самый старший и самый битый. Вся спина у него была в шрамах. Били его не раз и за непослушание отцу, и за самовольное оставление места жительства, и за неподчинение властям. Очень стыдно, когда бьют палками, больно и стыдно. Звали этого битого Пушок - за не по возрасту седые волосы. Было ему тридцать, но он так и жил в третьей зоне и во вторую переходить не собирался. "Брехня все это, - говорил Пушок, - это они же выдумали, что битому стыдно. Иначе как же? Иначе получится, что им стыдно: целое государство, а убедить не могут - бьют. Больно - это да. Hо я с ними считался и буду считаться за каждый шрам. Давить их, гадов, давить! Всех! Вот ты правильно сделал, - обращался он к Чампи. - Он тебе гадость, ты - ему. По-мужски. Со стукачами только так и нужно. А в чем была твоя ошибка, знаешь? В том, что одной этой смертью ничего не решить. Ты его шлепнул, на его место другого поставили, такого же. И ничего не изменилось. Про того, старого, что сказали? Умер! И все гладко. Так? А надо - всех сразу!"