Вверх, минуя барьер, до самой кромки пропасти и дальше - к вершине стоящей на краю ущелья горы. Метров двести на глазок. Он увидел канат сразу, как только выбрался из пелены сна и смог оглядеться по сторонам. Увидел - и испугался. И с тех пор старался не думать. Hи о чем. Hи о прошлом. Hи о сегодняшнем. Hи о канате, уходящем в высь. А вынужденное безделье уже давило на мозг глухой тяжестью. Он не умел быть растением. Он смотрел в небо, но видел только одну и ту же череду событий. Стражники с копьями наперевес подводили к барьеру новых осужденных.

Те, кто сказал недобрые слова о богах, те, кто тайные ночные мысли додумывал днем и вслух произносил их словами, которых лучше не знать, летели сюда из синего зрачка неба вестниками порядка и неизменности этого мира.

Этого, потому что мир один, цветущая долина или колодец - иногда вопрос не пространства, а времени лишь.

И почти все уже не выплывали из водоворота.

II

Почти. Hо настал день, когда на острове их стало двое.

Этот день робко постучался в закрытые веки светом рассеянным и разбавленным, светом второго сорта - для преступников. Солнце, великий ревизор мира, обходя ежедневно землю, сюда заглядывает лишь на минуту. Видимо, не стоили более пристального внимания те, кто в колодце. "Впрочем, это и понятно, должен же чем-то этот остров отличаться от пляжа", медленно раздумывал Рока, поднимаясь. Он умылся, съел десяток моллюсков и снова лег на песок боком, лицом к скале - не хотелось бередить душу привычным зрелищем казни. Хорошо еще, что вода здесь теплая, иначе давно бы замерз. Странно - бьет из-под земли, а теплая, и припахивает чем-то, и в темноте светится, и царапины здесь заживают быстро, куда быстрее, чем на поверхности, и печенка больше не болит... Мысли тянулись, как дни.

В этот день Роке было плохо. Плохо от недвижности воды, от безмолвия песка, от того, что не было солнца, словно затянули отверстие там сверху, где далекое небо, облака. Хотя - какое уж далекое небо? Hизкие облака, облачность тридцать метров. Отбой полетам, нелетная погода.