И работали свою, другую работу, с которой Рока совсем не собирался знакомиться ни с той стороны служебного стола, ни, тем более, с этой. Hо вот, пришлось, и никуда не денешься. Пришлось отвечать на их вопросы, которые могли возникнуть только в голове, где извилины прямы как стрела. Пришлось - самое печальное - думать, что отвечать им. И даже тут, на острове, думать и отвечать. Его не били, а этого он боялся больше всего - физической боли и связанной с ней возможностью утраты уважения к себе. Hа состязание, на равное спортивное противоборство он, был согласен, но играть в болванку, из которой на токарном станке вытачивают что-то, им полезное, - увольте! Hо счастлив был его бог, ему не пришлось переносить физических мук. Только унизительные разговоры, только круговорот вопросов и ответов.

А второй был другим, и история его была другой. Он долго молчал сначала, и это было понятно Роке. Hо в день неизвестный, когда скончался полдень и солнце, едва царапнув остров, потащило по стене колодца светлое пятно, второй заговорил.

Рока слушал из непреодолимого желания человека брать информацию, которая идет в руки, не задумываясь, пригодится она или нет. Даже перед смертью, даже по дороге на казнь смотрит человек вокруг, пытаясь понять и запомнить, вобрать в себя краски и запахи, звуки и слова. Зачем? Инстинкт, врожденный или приобретенный? Или - чтоб в последний миг сильнее пронзила жалость ко всему, что остается.

Рока слушал и даже внимательно слушал.

Hа свою беду, слушать он умел. Это было профессиональное, осталось от работы учителем единого государственного языка в той, другой жизни. И, вероятно, второму, взрослому с телом подростка и умом ребенка - он и казался учителем, которому надо ответить редкий, выученный за жизнь урок. Когда-то этот урок не был отвечен и теперь выговаривался сумбурно, не всегда внятно, торопливо, словно можно опять не успеть.