Брессинг кашлянул:

- Полегче, старина. Поплачьте, если хочется, но ведь все равно назад не вернуться. Конечно, это для вас сильный удар, однако никуда не денешься. А если уж совсем плохо, спрячьтесь пока в своей собственной раковине. Как насчет транквилизирующего укола, а? Через десять секунд будет получше.

Ему хотелось разнести в клочья этот странный, бесчувственный мир двадцать второго столетия, хотелось подняться и разломать декорации, чтобы убедиться, что это все тщательно подготовленная шутка. И нужно только отдернуть занавес, чтобы снова увидеть свой разумный мир.

Но он не мог этого сделать. Он мог только лежать на каталке, смотреть на глуповато улыбающееся лицо и чувствовать, что мысли, загромождая мозг, наполняют его злостью, желанием чего-то невозможного и чувством безысходности.

- Что случилось, - прошептал он, думая о Кэйти. - Лондон... что случилось с Лондоном?

Веселый, бодрый Брессинг казался несносным.

- Лондон? Да, я понимаю, что вы имеете в виду... Он бессмертен, дружище. Лондон выжил. Во всяком случае, Сити. Большая часть. Понимаете, я не очень-то интересуюсь историей. Минутку - какой год, вы говорите? А, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой! Давно это, старина, но тем не менее... Последние дни Имперской системы: Северо-Американский континент и то, что принято называть Британским содружеством, против неимоверного количества азиатов. Черт меня подери, что за удар. Историки называют это Девятидневным Транквилизатором. Все утюжили всех, как могли. Вероятно, было очень весело. Но знаете, это было в последний раз. Когда материальное развитие пошло вперед, ядерная война стала немодной. Я говорю ясно?

Маркхэм хрипло засмеялся:

- Ясно, Боже мой! Так ясно, что меня просто парализовало от ясности! Смех оборвался. - Извините меня. Скажите еще одну вещь - как меня обнаружили, доктор Брессинг?

Брессинг неожиданно побледнел.

- К вашему сведению, я не доктор, - сказал он сухо. - Я джентльмен и художник. Доктора - андроиды, которые за вами смотрят. Можете не извиняться. Все вполне понятно.