Он поднялся с колен и снял куртку.

– Есть ли здесь... ну, сама понимаешь... специальная комната?

– Делай что тебе говорят, прямо здесь, – она сложила руки на груди. – Где стоишь.

Мужчина начал медленно спускать трусы, но Лео резким движением сама стянула их с него. Потом взяла его за член и потащила за собой к главной лестнице; так они прошли и по второму этажу. Хотя роль раба в данном случае играл именно мужчина, она ненавидела его той тупой безнадежной ненавистью пленника, который понимает, что пути к освобождению нет. То, что текло в его венах, было для нее сейчас важнее, чем героин для охваченного ломкой наркомана.

– Эй! Я... – попытался он что-то сказать.

Она еще сильнее сжала возбужденный горячий пенис и еще грубее потащила мужчину дальше.

– Пошли, пошли, хватит разговоров, давай быстрее покончим с этим.

Лео не повела его в спальню – этот порог она не переступала уже несколько лет. Они направились в самую маленькую комнату из расположенных на этом этаже. Когда-то здесь Леонора Паттен приходила в себя после того, как в ее вены вливалась новая кровь, и это было самое необыкновенное и жестокое событие, которое только могло случиться с ней.

– Послушай, дорогая, – сказал он, – все это очень хорошо. Мы здесь действительно одни?

– Только ты и я.

– Потому что...

Теперь он с горящим лицом и повлажневшими глазами начнет рассказывать о своих скучных фантазиях, стараясь описать грязные, отвратительные вещи, которые он собирается делать так, чтобы они казались стоящими и имеющими смысл. Однако смысла в них не будет при всем желании. Тем не менее она согласится их осуществить – не все, разумеется, – но только для того, чтобы вызвать в себе еще большее отвращение, еще большую ненависть.

– Во что будем играть, милый? Расскажи мне, иначе как я узнаю.

Он продолжал хранить молчание.

Лео села на кровать и усадила его рядышком. И тут она увидела, что выражение его лица изменилось: теперь он уже больше не был вспотевшим, нервным дурачком, в его взгляде появилась странная острота – словно где-то глубоко была спрятана другая, более мрачная его сущность, которая, чтобы вырваться наружу, ждала именно этого момента.