Лео сосала изо всех сил. Он сообразил, что происходит, пронзительно, высоко завизжал и попытался отстраниться. Какое-то время кровь текла медленно, раздражающе неторопливо, затем некое внутреннее сопротивление рухнуло, и кровь опять хлынула в ее горло потоком, как вода по стремнине. Словно электрический разряд встряхнул ее от пяток до макушки, Лео даже застонала от удовольствия. Ощущение было прямо-таки волшебным, живая, будоражащая эссенция наполняла ее жаждущие органы и высохшие кости, дрожащие волны новой жизни захлестнули ее с ног до головы, ударяясь о берега ее голода.

Огонь, пожиравший ее кости, превратился в приятную дрожь. Откуда-то глубоко изнутри, ниже пупка, по всем направлениям начало распространяться чувство довольства, такое сильное, что оно казалось настоящим сиянием.

Лео оторвала рот от шеи и посмотрела на преобразившееся тело. Мышпы напоминали веревки из вяленого мяса, натянутые среди почерневших сухих костей. Глаза на мумифицированном лице блестели, как две мокрые сливы. Изо рта вывалился язык, похожий на указующий перст. Лео тихо выругалась, заметив на полу лужу мочи и фекалии. Она совсем забыла, что надо было подложить газету. Кстати, Мириам обычно ставила их в ванночку для кошек.

Она нашла газету и пережила небольшой шок. Это оказалась воскресная «Таймс» пятнадцатилетней давности. Лео сама принесла ее. Она даже вспомнила то воскресенье: как шла на угол Пятьдесят пятой улицы и Третьей авеню к газетному киоску и думала о том, что будет читать газету и через сто лет, если тогда еще будет газеты, и через тысячу... и чувствовала себя поистине безмерно могущественной.

Лео вытерла лужу испражнений и швырнула газету в топку, затем сняла с крюка тело, которое упало на пол бесформенной кучей.