— Почему же, было, но и ты ее не любил. Хотел в сущности того же, чего и я. Только аппетитные формы, Петюня, не завоевывают долгим ухаживанием. Их берут штурмом и дерзостью. Тебе это тогда не удалось, только и всего.

— Зато удастся сейчас. — Я швырнул собеседнику клинок, и он без усилия его поймал.

— Ты что, всерьез хочешь драться?

— А ты как думал! В этой жизни, Димочка, все серьезно — и обман, и предательство, и смерть с кровью.

— Не знаю, какое такое предательство ты имеешь в виду. — Он пожал плечами. — Я, как мне кажется, никого не предавал. Даже с той девочкой все было по-честному и вполне добровольно.

— Ты!.. — от ярости у меня перехватило в горле. — Ты предал нашу профессию, а значит, предал ожидания своих учителей, предал своих товарищей.

— Ну… Это уже демагогия!.. — Дмитрий перехватил рапиру удобнее, поднялся из кресла. Лицо его больше не выглядело снисходительно-вальяжным. Тем не менее, трусом он не был и пасовать передо мною не собирался.

— Это не демагогия, Димуля, это точка зрения. Всего-навсего! И извини, шпагу я буду держать левой рукой. Ты ведь помнишь, я левша… — скользящим шагом я шагнул вперед, провоцирующе качнул оружием. Дмитрий невольно отшатнулся.

— Раньше ты предпочитал эспадроны. — Пробормотал он.

— Ничего, как-нибудь справлюсь и с твоим рабочим инвентарем.

Наши клинки наконец-то соприкоснулись — все равно как две застольных рюмки. Звон, впрочем, был менее мелодичным. Да и пролиться могло уже не вино, а самая настоящая кровушка. Я был зол, а Дмитрий — упрям. Согласно математике наблюдался тот самый критический минимум, когда условия достаточной необходимости способны были привести к роковому событию.

— Слушай, Петруччио, а мы не похожи с тобой на старых раздухарившихся козлов? — Дмитрий продолжал улыбаться, но лицо его (уж это я, конечно, отметил!) чуточку побледнело.