Шершавое мшистое ложе, пологое, с выемкой, похожей на колыбель, в котором когда-то, будучи еще ангельским младенцем, предоставленный ласковым, убаюкивающим ветрам, Птолетит, нежно укутанный в шелковое покрывало, мирно и беззаботно посапывал во сне, касаясь щеками зеленых густых кудряшек мягкой, ласковой растительности, по-прежнему, неизменно, пыталось усмирить его взбунтовавшийся дух. Однако ни любимое ложе, казавшейся ему теперь колючим и неуютным, ни легкий, едва касающийся его длинных, загнутых ресниц, райский ветерок, не могли помочь ему обрести покоя.
Прикрыв утомленные бессонницей веки и запрокинув голову, Птолетит прислонился щекой к влажному, одиноко свисающему и стелящемуся по земле зеленому широколистному стеблю лианы, в надежде, что прохладная длань растения, прикоснувшись к разгоряченному лику одарит его хоть временным облегчением. И в такой вот позе его довелось обнаружить прекрасной Элионте, только что вернувшейся с Земли.
Она увидела его случайно накануне перед отлетом, одиноко сидящим у врат Священного Храма. И стоило ей мимолетно взглянуть на него в тот миг, как в ее сердце тотчас же закралась тревога. Они тогда не сказали ни слова друг другу, попросту не успев, так как Элионте, ввиду срочного неотлагательного отлета, сдерживали на небесах всего лишь несколько мгновений, и потому там, на Земле она беспрестанно думала о Птолетите. Его глаза! Ах, как они поразили ее в тот момент! Элионте, то и дело созерцая их в своей памяти, не покидало беспокойство, причем вполне обоснованное, ибо раньше ей никогда не приходилось видеть подобного взгляда у своего душевного друга! На сей раз в них была не обычная грусть, которая на протяжении нескольких последних лет не покидала Птолетита, и которая не смогла бы так встревожить Элионте в силу того, что она к ней привыкла.