Пологий склон кончился, земля стала ровной. Под сапогами Грабаря зашуршал полумертвый от недостатка влаги черничник с жесткими и темными, будто лакированными, листьями и голубоватыми шариками сморщенных ягод. Не останавливаясь, Грабарь отстегнул от пояса солдатскую фляжку в линялом полотняном чехле, открутил колпачок и поднес к губам горячее алюминиевое горлышко. Вода во фляжке была теплая и отдавала металлом. Грабарь без всякого удовольствия прополоскал ею рот, запрокинул голову, немного побулькал, смачивая пересохшее горло, выплюнул воду и завинтил фляжку.
Впереди сквозь частокол сосновых стволов уже замаячило белесое от жары небо. Грабарь снова прицепил фляжку к поясу, поправил на плече брезентовый ремень ружья (рубашка под ремнем была горячая и влажная от пота) и, хрустя мелкими сучками, двинулся вперед.
Он ловко перепрыгнул вырытую в позапрошлом году противопожарную канаву и выбрался на грунтовую дорогу, на другой стороне которой сплошной стеной стоял подлесок, выросший на месте пересохшего болота. Темная листва безжизненно висела в неподвижном воздухе, над кустами дрожало мутноватое знойное марево. В блекло-голубом небе слепящим белым пятном горело свирепое июльское солнце, белый песок дороги отбрасывал его лучи прямо в лицо. От дороги несло жаром, как от раскаленной печки, в воздухе, казалось, почти не осталось кислорода. Кое-где из подлеска торчали верхушки сосен. Грабарь увидел, как с одной из них сорвалась крупная ворона и, лениво взмахивая широкими крыльями, полетела куда-то в сторону Москвы. Издалека донеслось ее недовольное хриплое «карр!», и снова стало тихо.