- Идем, - звал Иван. Обернулся, нет Павла, совсем нет. Глянул туда-сюда. Посмотрел за камень. Нет. Ламин сплюнул и сердито сказал:

- Однако, совсем ничего не понимаю!

Пахомов третий

Это сон: перед ним в чащобе стоит аккуратный гражданин в сером костюме и грызет веточку.

Орефьев закрыл и открыл глаза - серый гражданин не исчез. Наоборот, теперь он семафорил руками, просил остановиться. Орефьев тормознул. А гражданин стоит - ручки в брючки, на ногах лакировки. Сухощавый, непонятного возраста. Странно...

- Здравствуйте, - крикнул серый гражданин. - Подвезете?

Орефьев приглушил мотор.

- А куда вам?

- Да мне все равно, - сказал гражданин. - Мне бы посмотреть, как и что. Я, знаете ли, приезжий, художник - и любопытствую.

Живого художника Орефьев видел первый раз в жизни. Кто знает этих художников, может, им положено разгуливать по тайге в лакированных туфлях.

- Садись, - сказал он. - Чего там. Подвезу... Гляди, сколько влезет. Мне надоело.

Художник ловко - впору бы и самому Орефьеву - вскарабкался по лесенке и сел рядом. Ворочаясь, коснулся локтем. По телу Орефьева прошла странная дрожь. Он удивился:

- Вы будто электрический...

- Я электронный, - усмехнулся художник. Орефьев захохотал, выставив плотные зубы, и двинул рычаги. Снова завыли моторы.

Сегменты шевельнулись, и с грохотом и треском он двинулся вперед.

Пахомов всматривался в тайгу, забитую гнилью, сушняком, упавшими мертвыми деревьями. Миллионы, миллиарды кубометров... О, он знал, он ходил в тайге когда-то.

Здесь рождались лесные пожары, огромные, почти необоримые. И горела тайга месяцами, и на всю Сибирь ложился жидкий дымный покров.

И сейчас впереди их машин, гигантских многоногих гусениц, тайга была старая и обомшелая. Она грозила стволами, направляя их в глаза. Но сзади тайга оставалась парком - чистеньким и прозрачным. Деревья - одно к одному. Среди них, видный далеко и ясно, пробегал лосище, бурый и такой лохматый, что его хотелось поймать и стричь ножницами.