Да, все дело было в том, что писавший записку не поставил кавычек.

Нечаев вспомнил, как тогда, лет тринадцать или четырнадцать назад, они ввалились в "Сатурн" веселой толпой "отмечать" успешно сброшенный с плеч экзамен. Вели они себя вполне прилично, только Пашка все пытался растолковать толстой продавщице в буром от винных пятен халате, какие они счастливые, Юрка читал стихи, а Игорь предлагал хором спеть "Гаудеамус". В "Сатурне" были и другие посетители, только студенческая компания внимания на них не обращала. Один из таких посетителей, завсегдатай, наверное, в нахлобученной шапке, с раскиданными в стороны концами шарфа, вылезшего из-под расстегнутого пальто, подсел с края, возле взгрустнувшего Нечаева. Шли уже громкие разговоры, и смех, и ни один не слушал другого, обуреваемый желанием как можно быстрее и громче высказать крайне важное, единственное и бесценное, что известно только ему, излить душу, заглушив излияние душ остальных.

Тот расхристанный завсегдатай склонился к Нечаеву и залепетал нечто совсем несусветное. Детали забылись, многое забылось, но что-то осталось в памяти еще и потому, что завсегдатай в подтверждение своей нелепицы совершил один поступок.

Завсегдатай бормотал о том, что род человеческий вырождается,

что люди теряют здравый смысл, губят себя и все окружающее, и что необходимо принимать экстренные меры. Нужны, мол, более умные, более здравомыслящие, не люди, а нечто лучшее. Нечаев кивал, не имея ни сил, ни желания спорить и только вяло поинтересовался, скорее из вежливости, где же этих более умных и хороших взять. Тот расхристанный понес несусветицу о том, что был бы только исходный материал, а остальное - дело техники.