Перехватив автомат, я подошел к груде из комбинезонов и шлемов. Нагнулся, чтобы проверить, целые они или…

– Мать моя…

– Да это люди! А я думаю, чего они такие тяжелые!

– То-то тихо вокруг!..

Человек тридцать навскидку, подумал я. Кругом были пятна запекшейся крови, казавшиеся в синем мерцании лиловыми. Я пригляделся – часов десять-двенадцать уже лежат…

У некоторых трупов лица были сплошной шероховатой коркой, кто-то окостенел, схватившись за развороченную пулями брюшную полость, у кого-то скафандры были просто в клочья разорваны осколками. Я заметил среди мертвецов несколько женщин. Толкнул локтем Дорчакова и сказал:

– Денис, а ведь эти ребята не сами сюда приползли. Их сложили.

Он мельком взглянул на меня, потом через мое плечо и…

Грохнуло на славу – эхо здесь оказалось не слабым.

– Опачки! Пифи-пафи… – Минотавр опустил дымящийся ствол АКЛ-20.

На полу, позади меня, корчился, схватившись за ногу, человек в костюме с тремя светлыми полосками на рукавах. Значит, из персонала космодрома, даже не военный. Он заунывно стонал, странно тряс головой и хрипел что-то невнятное:

– Небо… скоро дождь… небо… пустое…

Оружия у него не было.

– Стрелок, твою душу… – недовольно пробормотал Денис. Минотавр обиженно задышал.

Мы подошли к раненому, выставив предварительно караульных, которые наблюдали за всеми четырьмя сторонами перекрестка-кладбища. Глаза человека бегали из стороны в сторону, лицо было странно перекошено – не от боли.

– Дай-ка, я тебя перевяжу. Навылет прошла, авось не помрешь до старости и простатита…

Петр Смаламой, десантник со странной фамилией, был нашим врачом. Он почему-то яро отстаивал свою принадлежность к древнему венгерскому роду, а Сашка Берметов все время говорил, что фамилия Смаламой не имеет с мадьярами ничего общего, и прозрачно намекал на ярко выраженную кавказскую наружность «венгра-ветеринара».