Когда прошло шесть недель круглосуточных бдений, Зигмунд понял, что с него довольно. Он больше не мог смотреть на книги, ходить по ночным клубам и слушать пластинки. Его великий дар, за обладание которым многие глупцы согласились бы выложить состояние, превратился в непосильную обузу. Оставалось только одно – снова ехать к дядюшке Хайми.

Профессор ожидал его визита, поэтому Зигмунду не пришлось грозить судом, взывать к солидарности Снорингов или указывать на нарушение контракта.

– Ладно, ладно, – проворчал ученый. – Верно говорят, не мечите бисер перед свиньями. Я знал, что ты рано или поздно потребуешь создать антидот. Но я человек щедрый, и укол обойдется тебе всего в пятьдесят гиней. Только не обвиняй потом меня, если начнешь храпеть пуще прежнего.

– На такой риск я согласен, – заявил Зигмунд. К тому времени они с женой уже спали в разных комнатах.

Он отвел взгляд, когда ассистентка профессора (на сей раз не Ирма, а худощавая брюнетка) стала наполнять большой шприц новым дьявольским коктейлем дядюшки Хайми. И заснул, приняв в вену лишь половину дозы.

В кои-то веки дядюшка Хайми встревожился.

– Я и не ожидал, что препарат подействует настолько быстро, – сказал он. – Ладно, отнесем его в постель – не валяться же ему посреди лаборатории.

Утром Зигмунд все еще крепко спал и ни на что не реагировал. Дыхание его оставалось ровным и глубоким; похоже, он скорее не спал, а находился в трансе, и профессор встревожился еще больше.

Впрочем, тревожиться ему оставалось недолго. Несколько часов спустя озверевшая морская свинка укусила его за палец, началось заражение крови, и редактор «Нэйчур» еле-еле успел вставить в очередной номер некролог.

Зигмунд всю эту суматоху спокойно проспал и пребывал в блаженной отключке, когда семья, вернувшись из крематория, собралась на военный совет. «О мертвых или хорошее, или ничего», но было очевидно, что покойный профессор допустил еще одну роковую ошибку, и никто не-знал, как ее исправить.