ГРЕГОР. А Эллен Мак-Грегор?

ЭМИЛИЯ. Это я.

ГРЕГОР. Вы в своем уме?

ЭМИЛИЯ. Я твоя прапрабабушка; Ферди был моим сыном, понимаешь?

ГРЕГОР. Какой Ферди?

ЭМИЛИЯ. Да Фердинанд Грегор. В метрике он занписан, как Фердинанд Макропулос, потому что... там мне пришлось назвать свое настоящее имя.

КОЛЕНАТЫЙ. Безусловно. Так когда же вы родинлись?

ЭМИЛИЯ. В тысяча пятьсот восемьдесят пятом году. Christos Soter,[30] отвяжитесь наконец от меня с этим вонпросом.

ГАУК. Но... прошу прощения... ведь вы Евгения Монтес?

ЭМИЛИЯ. Я была ею, Макс, была. Но в то время мне было только двести девяносто лет. Была я и Екатериной Мышкиной, и Эльзой Мюллер, и еще бог весть кем. Вы поймите, не может же один человек жить триста лет!

КОЛЕНАТЫЙ. Особенно певица.

ЭМИЛИЯ. Я думаю!

Пауза.

ВИТЕК. Значит, вы жили также в восемнадцатом веке?

ЭМИЛИЯ. Ну конечно.

ВИТЕК. И лично знали... Дантона?

ЭМИЛИЯ. Знала. Отвратительный субъект.

ПРУС. А откуда вам известно содержание запечантанного завещания?

ЭМИЛИЯ. Пепи показал мне его, прежде чем запенчатать. Он хотел, чтобы я потом рассказала о завещании этому дурачку Ферди Грегору.

ГРЕГОР. Почему же вы не сказали?

ЭМИЛИЯ. На кой черт мне было заботиться о своих детях.

ГАУК. Ай, ай, что вы говорите!

ЭМИЛИЯ. Я, голубчик, давно уже не дама.

ВИТЕК. Много у вас было детой?

ЭМИЛИЯ. Человек двадцать. Иной раз, знаете, не убережешься... Никто не хочет выпить? Матерь божия, до чего горло пересохло! Умираю от жажды. (Опусканется на стул.)

ПРУС. Стало быть, письма за подписью "Э. М." писали вы?

ЭМИЛИЯ. Я... Знаешь что? Отдай их мне. Я люблю их иногда перечитывать. Похабство, да?

ПРУС. Вы писали их, как Элина Макропулос или как Эллен Мак-Грегор?

ЭМИЛИЯ. Это все равно. Пепи знал, кто я. Ему я все рассказала, его я любила.

ГАУК. (встает в волнении). Евгения!

ЭМИЛИЯ.