Все, что могло дойти до Кадфаэля, было, разумеется, уже известно Хью. В те дни во всей Англии и шерифы, и их осведомители держали ухо востро. Если Жос де Динан в Ладлоу действительно замышлял измену, а потом передумал, что ж, Хью принял как данность — правда, довольно сдержанно — его нынешнюю лояльность и не спускал с него глаз. Подозрительность, порожденная гражданской войной, была не самым значительным бедствием, но фактом достаточно прискорбным. Как отрадно, что между испытанными друзьями по-прежнему существует полное доверие: в такое тревожное время у каждого может возникнуть острая необходимость опереться на надежное плечо товарища.

— Что ж, будем надеяться, — подытожил Хью, — что теперь, когда король Стефан со своим войском движется на Вустер, никто не посмеет к нам и носа сунуть или кого-нибудь тронуть пальцем — ведь Стефан будет поблизости. Однако в любом случае я ни на минуту не перестаю прислушиваться и приглядываться. — С этими словами Хью поднялся со скамьи, стоявшей у стены сарайчика Кадфаэля, где изредка в одиночестве отдыхал душой. Потянувшись, он добавил: — А сейчас я отправляюсь домой, в постель, в кои-то веки, даже если меня оторвет от жены и изгонит мой собственный нахальный отпрыск. Впрочем, откуда такому благочестивому монаху, как ты, знать о горестях отца!

Действительно, откуда?

— Все вы, женатые люди, должны к этому прийти, — благодушно сказал брат Кадфаэль. — Третий лишний там, где двое поглощены друг другом. Я пойду к повечерию и помолюсь за вас.

Однако монах зашел в лазарет, чтобы вместе с братом Эдмундом осмотреть престарелых и больных, ослабевших от голода и с трудом поправлявшихся после своих скитаний, а также сменить у раненого, ножевая рана которого плохо заживала, повязку. Только после этого он пошел к повечерию помолиться за многих, в том числе и за своего друга, его жену и ребенка, который скоро должен был появиться на свет, — за это дитя зимы, времени бедствий.