– Извините, – обратился к ней Генри, – не скажете ли вы, как называлась та станция, на которой все вышли?

Длинные ресницы медленно приподнялись. Глаза оценивающе оглядели Генри сквозь вуалетку. Наступила длительная пауза, во время которой дама, видимо, перебирала в уме причины, вызвавшие у Генри прилив общительности. Генри подумал, что выражение «молодящаяся» подходит к ней куда больше, чем «моложавая».

– Нет, – ответила она с легкой улыбкой, – я не заметила.

– И ничто вам не показалось удивительным? – настаивал Генри.

Подрисованные брови слегка выгнулись, а глаза провели повторную инвентаризацию.

– Удивительным? Что вы называете удивительным? – спросила она.

– Да хотя бы то, как быстро опустел вагон, – объяснил Генри.

– Что же в этом удивительного? Мне это показалось ужасно милым. Их тут было так много!

– Совершенно справедливо, – согласился Генри, – но мы никак не можем понять, где и когда все успели выйти.

Брови поползли еще выше.

– Вот как! Но мне кажется, я не обязана…

Позади Генри послышалось покашливание и шелест газеты.

– Молодой человек! Прекратите беспокоить даму своей назойливостью. Если у вас есть жалобы, благоволите обратиться в соответствующие инстанции.

Генри обернулся. Говоривший оказался седеющим человеком с тщательно подстриженными усиками на розовой, пышущей здоровьем физиономии. Лет ему было примерно пятьдесят пять, а одевался он строго по моде Сити – даже котелок и портфель были налицо. Человек из Сити бросил на даму вопросительный взгляд и получил в награду легкую улыбку. Затем он снова перевел глаза на Генри. Теперь его взор стал чуть мягче: видимо, с фасада Генри произвел более благоприятное впечатление, чем с тыла.