Капитан лежал на боку, поджав колени, я подумал, что он уже не дышит: густой иней, как белая щетина, покрывал бескровное лицо. Двумя пальцами я поднял его застывшие бледные веки, в лунном свете холодно блеснули тусклые рыбьи зрачки.

Когда я тронул его, капитан неожиданно подал знакомую команду:

- Срочное погружение!

В это трудно было поверить: неужто ему не хватило погружений? Жизнь едва теплилась в нем, капитан опустился на такую глубину, откуда обычно не возвращаются - еще немного, его уже было бы не спасти.

Остаток ночи мы отогревали его, он долго не приходил в себя. Я сделал необходимые назначения, поставил капельницу. В забытьи капитан что-то бормотал, я сидел рядом, ловил ускользающий пульс, прислушивался, и пока я держал его руку, мне открылось, где он и что с ним - так отчетливо, словно я сам оказался там наяву.

Из центрального поста капитан поднялся на мостик, где его дожидались все, кому положено по боевому расписанию: боцман, он же рулевой, сигнальщик, вахтенный офицер и глаз партии - первый помощник, именуемый в просторечии замполитом.

В стороне от рубки на палубе стояли в оранжевых спасательных жилетах матросы срочной службы, палубная команда. С высоты мостика открывались причалы, раскинувшаяся по сторонам гавань, портальные краны, склады, подъездные пути; за портом карабкался на сопки город - унылые одинаковые дома, раскиданные по склонам и пустырям.

Поодаль от базы подводных лодок стоял на якоре крейсер, вокруг которого застыли корабли боевого охранения - целая эскадра, приданная флагману. В воздухе было тесно от орудийных стволов и башен, в поднебесье тянулись высокие палубные надстройки, небо рассекал лес антенн, флагштоков и мачт; хищные профили кораблей закрывали половину гавани.