Снег и ночь, однако, скрывают истинную причину одичания. На исходе полярной ночи, едва во мгле проклюнется солнце и забрезжит за сопками свет, откроется несусветная грязь, горы хлама, разбитые дороги, пятна сырости и потеки на стенах, угольный шлак и копоть котельных, лужи мазута, свалки на задворках, скопления металлических бочек, тошнотворные помойки - на свету становится явной мерзость запустения, и повсюду, куда падает взгляд, сквозит внятная обреченность.

Отметим, что в стороне, а тем более поодаль от людей и жилищ, север производит сильное впечатление: полярная тундра, береговые утесы, море дикая красота, величие, гордый вид, но чем ближе к местам обитания, тем отчетливей тлен и вырождение.

В северных гарнизонах смертная тоска, как ржавчина, точит сердце, редкий человек не впадет в уныние за долгую полярную ночь. И понятно, что означает для обитателя гарнизона отпуск и путешествие в южном направлении.

От Москвы до Звенигорода электричка идет час с лишним, санаторий подавал к станции автобус. С высокого гребня шоссе перед приезжими распахивалась неоглядная ширь - излуки Москва-реки, теснящиеся вдали крыши посадов, за ними выстилающий распадки лес, и уже совсем далеко, на излете взгляда, небо прокалывали монастырские башни, шпили и купола.

Капитан приехал с первым автобусом, черная морская шинель резко выделялась в белом заснеженном пространстве. Солнце затапливало снег, ярко сверкали золотые погоны и начищенные медные пуговицы, капитан, улыбчиво щурясь, медленно шел по скрипучему насту с кожаным чемоданом в руке.

Капитана можно было понять. После северных сумерек солнце слепило глаза, горело в схваченных морозом стеклах, сияло на крестах и куполах, светились заиндевелые деревья и крепостные стены, повсюду царила ослепительная белизна.

В стороне за деревьями проносились лыжники: невесомо и плавно, точно во сне, скользили бесшумно, вскидываясь легко, словно хотели взмыть вверх, и выгибая пружинисто спину, каждым шагом бросали себя в полет.