- Зачем, дядя Гриша? - просительно сказал он. - Зачем? Не надо.

- Ты полагаешь, не надо? - задумчиво спросил Дауге.

- Конечно, не надо. Ни к чему это, честное слово.

Дауге, склонив голову набок, прищурившись, взглянул на него.

- Уж не воображаешь ли ты, - ядовито произнес он, - что я раскис оттого, что меня вывели в тираж? Что я, жить не могу без этих самых таинственных бездн и пространств? Извини, голубчик! Плевать я хотел на эти бездны! А вот что я один остался... Понимаешь? Один! В первый раз в жизни один!

Гриша неловко оглянулся. Толстый иностранец смотрел на них. Дауге говорил тихо, но Грише казалось, что его слышит весь зал.

- Почему я остался один? За что? Почему именно меня... именно я должен быть один? Ведь я не самый старый, тезка. Михаил старше, и твой отец тоже...

- Дядя Миша тоже идет в последний рейс, - робко напомнил Гриша.

- Да, - согласился Дауге. - Миша наш состарился... Ну, пойдем выпьем.

Они вошли в бар. В баре было пусто, только за столиком у окна сидела какая-то красивая женщина. Она сидела над пустым бокалом, положив подбородок на сплетенные пальцы, и смотрела в окно на бетонное поле аэродрома.

Дауге остановился и тяжело оперся на ближайший столик. Он не видел ее лет двадцать, но сразу узнал. В горле у него стало сухо и горько.

- Что с вами, дядя Гриша? - встревоженно спросил Быков-младший.

Дауге выпрямился.

- Это моя жена, - сказал он спокойно. - Пойдем.

"Какая еще жена?" - подумал Гриша с испугом.

- Может быть, мне пойти подождать в машине? - спросил он.

- Чепуха, чепуха, - сказал Дауге. - Пойдем.

Они подошли к столику.

- Здравствуй, Маша, - произнес Дауге.

Женщина подняла голову. Глаза ее расширились. Она медленно откинулась на спинку стула.

- Ты... не улетел? - сказала она.

- Нет.

- Ты полетишь позже?