— И это роднит его с большинством из нас, — заметил я.

Она откровенно забавлялась:

— Вижу, вы ещё не до конца избавились от самосострадания, Муркок.

Я улыбнулся и извинился.

— Меня все это ужасно взволновало, — я поднял рукопись. — Бастэйбл, очевидно, хотел бы, чтобы она была опубликована так быстро, как это только возможно. Почему?

— Вероятно, из чистого тщеславия. Вы же знаете, как реагируют люди, когда в первый раз видят свою фамилию напечатанной типографским способом.

— Да, они имеют весьма жалкий вид. Мы оба рассмеялись.

— Кроме того, он испытывает к вам доверие, — продолжала она. — Он знает, что вы не станете отворачиваться от его работы и что он может быть в известном смысле вам полезным.

— Как и вы, миссис Перссон.

— Меня это радует. Мы получаем удовольствие от того, что делаем.

— Мои рассуждения по поводу сообщаемых вами сведений смешат вас? — осведомился я.

— И это тоже. Мы полностью предоставляем вашей оригинальной фантазии вносить в эту информацию необходимую путаницу, чтобы она была безопасной!

Я уставился в рукопись. Я был поражен, обнаружив в ней определенную перекличку с записками моего деда. Бастэйбл, кажется, все же оборвал не все связи. Я обратил на это внимание миссис Перссон.

— Наше мышление может вместить в себя лишь определенный объем информации, — ответила она. — Я уже упоминала об этом прежде: иногда мы страдаем настоящей потерей памяти. Порой действует своеобразный «запрет на воспоминания». Таким образом нам удается вторгаться в разные временные потоки, которые недоступны обыкновенным путешественникам по времени.

— Время позволяет себе забыть вас? — иронически спросил я.

— Именно так.

— Как человек, склонный к анархизму, — сказал я, — я уже впился в эту рукопись. Россия под управлением Керенского… Нельзя ли…

Она прервала меня:

— Я не могу сказать вам ничего больше, прежде чем вы не прочтете.