У него всегда можно было стрельнуть остро пахнущую цигаритту - тогда они только входили в моду; он охотно сдавал тесты за других (и ведь действительно сдавал), первым начинал хохотать над анекдотами, с готовностью давал в долг и никогда не требовал возврата. Для кого угодно это считалось бы широтой натуры, лёгкостью характера. В Липучке - выглядело отвратительной услужливостью.

Он и говорил-то не как нормальные люди. Всё "извольте" да "будьте любезны", и в глаза заискивающе заглядывает. Как будто не из технического училища прыщ, а, по меньшей мере, из дипломатической академии.

Вначале над ним издевались. Считалось особым шиком плеснуть Липучке на костюм протеиновый кисель или нарисовать на спине куртки девку - кривоглазую, зато со всеми анатомическими подробностями. Стилос от его планшета неизменно оказывался раздавлен или расщеплен, а однажды Картленд взломал базу оценок и выставил ему по прикладной физике сразу десяток "неудов".

Но Липучка пучил глаза и сам заливался жиденьким растерянным смешком; травить его скоро сделалось неинтересным. Гораздо удобнее посылать слизняка за энерджи-тоником или списывать у него рефераты. На худой конец, пусть гонит байду какую-нибудь про древнюю космонавтику и неудачные генные эксперименты.

Гнал Липучка мастерски.

Потом, после той неприятной истории с рулеткой, он как-то притих. Всё больше сидел за своим планшетом и вздрагивал, когда кто-нибудь окликал его.

Получив диплом и неопределённые перспективы на будущее, Картленд быстро забыл про Липучку. А сейчас это круглое, близкое, человеческое лицо расплывалось на экране быстрой связи.

– Это ты, Липучка?

Сытые щеки чисто выбриты, губы растянуты вежливой улыбочкой. "Джеймс Джайк к вашим услугам". Картленд счастливо расхохотался, тут же поперхнулся воздухом и раскашлялся до слёз.