- Вы ведь, кажется, т-трезвы, мон шер? - неодобрительно сказал он, пытаясь посмотреть Генриху в глаза; это у него получилось не сразу. Неп-позволительно!

Ну и ладно, подумал Генрих, ну и правильно. Успею. У меня ведь чертова прорва времени: ночь, день и вечер - в поезде; потом переночую где-нибудь и еще пять часов буду ехать на машине; потом пешком. Неужели же я не улучу подходящей мне минутки!

Самогон был хорош. Он не драл горло, не отдавал сивухой, а на языке оставлял приятный привкус не то ореха, не то еще чего-то подобного. Кирасир победно поглядел на остальных, как должное принял восхищенные замечания и пояснил, что первое дело - это процедить самогон через десяток противогазных фильтров, ну а потом с ним надо делать кое-что еще, а что именно - он не скажет даже под угрозой медленного перепиливания пополам, и действительно не сказал, как все трое на него не наседали.

Когда в банке осталась треть, а весь завтрашний и часть послезавтрашнего пайка были приговорены, выяснилось, что поезд стоит на станции, и берет вознамерился было сбегать за сигаретами, но тут в купе кто-то попробовал вломиться, под смехотворным предлогом, что все прочие якобы уже переполнены, и пришлось силой выдворить нахала и запереть дверь.

- Ну вот, - сказал кирасир, - мы и в котле. Я, н-например, три раза был в котлах, и все три раза как-то выбирался. Фортуна, братцы, редкая каналья, но уж кого пометит - тот живой.

- Ты на фортуну не кивай, - сказал танкист, - ты на меня кивай. Вы там в котлы залазите, а нам их разбивай.

- А может, в карты, как настрой? - спросил берет. - Есть свежая колода.

- В картишки - это хорошо, - сказал Генрих, - да только денег нет.

- А, деньги - это чепуха, мы на уши играем. Держи-ка этот вот листок - расписывай, пехота!

- Темно, не видно ни черта, и свет не зажигают...

- И не зажгут, чего ты ждешь - ведь светомаскировка. Есть где-то свечи у меня, подай-ка мой рюкзак.