Он расхаживал по лаборатории и все развивал и развивал свои наполеоновские планы, совершенно, кажется, забыв о моем присутствии.

Дождавшись, когда он воспарит на совсем уж седьмые небеса, я поднял руку и сказал:

– Можно мне два слова, доктор Сарториус?

– Конечно, коллега, – оказывается, он все-таки не забыл, что я еще нахожусь здесь, в лаборатории.

– А вот наш коллега доктор Снаут считает, что нам нужно убираться отсюда восвояси. Свернуть исследования и вычеркнуть из памяти и Солярис, и океан. И думаю, вы знаете почему, доктор Сарториус.

Сарториус скрестил руки на груди, поднял подбородок и возмущенно фыркнул:

– Это всего лишь мнение доктора Снаута, не более. Доктор Снаут вообще в последнее время… – Сарториус неопределенно повел рукой. – А работы здесь хватит надолго, очень надолго, и не только для нас с вами.

Я понимал, что собираюсь сейчас сказать то, чего не следует говорить.

Но я не мог простить Сарториусу его поведения во время того, первого, эксперимента с электроэнцефалографом, когда он смотрел на Хари, как на пустое место, и она, съежившаяся, несчастная, сидела на маленькой скамеечке у стены и притворялась, что читает книгу.

– Доктор Сарториус, – медленно сказал я, – а что если в ходе наших дальнейших экспериментов к вам вернется ваш «гость»? Вы хотели бы возвращения вашего «гостя»?

Сарториус заметно побледнел и судорожно втянул воздух приоткрытым ртом. Бледными стали даже его всегда синеватые губы. Он шагнул к моему креслу и мне на мгновение показалось, что он собирается меня ударить. Но он тут же остановился и прошипел, сверля меня ледяным взглядом:

– Это не ваше дело, коллега Кельвин. Но я все-таки скажу вам: если этого требуют интересы исследований, я готов на все. На все! Тот, кто считает иначе, не имеет права называться ученым. Я был о вас гораздо лучшего мнения, доктор Кельвин!