Когда пришла перепуганная женщина, Эсдан попросил ее послать за ветеринаром.

– Мне нужно наложить лубок на ногу, – сказал он.

– Он слагает кости невольников, имущества, хозяин, – съежившись, прошептала женщина. Здешнее имущество разговаривало на архаичном диалекте, который и понять-то иногда было трудновато.

– Ему можно входить в дом?

Она покачала головой.

– А кто-нибудь тут может этим заняться?

– Я попрошу, хозяин, – шепнула она.

Вечером пришла старая невольница. У нее было морщинистое, загорелое суровое лицо без малейших, в отличие от другой женщины, признаков угодливости. Завидев Эсдана, она прошептала: «Владетельный господин». Но почтительный поклон она исполнила кое-как и распухшую ногу Эсдана обследовала с истинно докторским бесстрастием.

– Если вы дозволите мне наложить повязку, хозяин, это исцелится.

– Что сломано?

– Вот эти пальцы. Здесь. Возможно, еще косточка вот тут. Многажды много косточек в ступне.

– Пожалуйста, сделай мне перевязку.

Она и сделала перевязку, все обматывая и обматывая его стопу полосами ткани, пока та не оказалась обездвиженной под естественным углом.

– Возжелав ходить, опирайтесь на палку, господин, – сказала она. – И ступайте по земле только пяткой.

Эсдан спросил, как ее зовут.

– Гана, – ответила она. Называя свое имя, она коротко взглянула на него в упор – немыслимая дерзость для рабыни. Вероятно, ей хотелось хорошенько взглянуть на его чуждые глаза, обнаружив, что тело у него хоть и странного цвета, но вполне обыкновенное, с косточками в ступне и всем таким прочим.

– Спасибо, Гана. Благодарю тебя и за твое мастерство, и за твою доброту.

Она кивнула, но не поклонилась. И покинула комнату. Она и сама хромала, но держалась прямо. «Все старухи – мятежницы», – сказал ему кто-то давным-давно, еще до Восстания.