Между ними воцарилось молчание.

– Мы, щенки, никогда не ступали под ней. Не бегали.

– Я видел… земля там, под ней, другая, – промолвил Эсдан так же тихо пересохшим горлом, дыхание его прервалось. – Я видел, когда смотрел вниз. Там трава. Я подумал, что, может быть… может быть, они… – Его голос пресекся окончательно.

– Одна бабушка взяла палку, длинную, подцепила ею тряпку, намочила и подняла к нему. Свободнорезанные отворотились. И все же он умертвился. И после этого еще гнил.

– Но что он такого сделал?

– Энна, – сказала она – односложное отрицание, которое он часто слыхивал из уст рабов: я не знаю, я этого не делал, меня там не было, это не моя вина, как знать…

Как-то раз он видел, как хозяйскую дочку, сказавшую «энна», высекли – и не за разбитую ею чашку, а за это рабское словцо.

– Полезный урок, – молвил Эсдан. Он знал, что она его поймет. Угнетенным привычна ирония, как привычны воздух и вода.

– Вас туда загнали, и страх объял меня.

– На сей раз урок предназначался мне, а не тебе.

Она работала прилежно, безостановочно. Он наблюдал за ее работой. Ее опущенное лицо цвета белой глины с голубоватым оттенком было спокойным, умиротворенным. Кожа ребенка была темнее, чем у нее. Ее не случили с невольником, ее употребил хозяин. Здесь изнасилование называлось употреблением. Веки младенца медленно сомкнулись, полупрозрачные и голубоватые, словно створки ракушек. Он был таким маленьким и хрупким, вероятно, не больше месяца-двух от роду. Его головка с бесконечным терпением приникала к ее покатому плечу.

На террасах не было никого, кроме них. Легкий ветерок шевелил ветви цветущих деревьев у них за спиной, серебром прочерчивал речную даль.

– Твой малыш, Камза, ты знаешь, он будет свободным, – сказал Эсдан.

Она подняла взгляд, но не на него, а на реку и вдаль.

– Да. Он будет свободным, – сказала она и продолжила работу.

То, что она сказала ему это, согрело его душу.