Кроме этого, крестьяне или кем там они были - тела их начали почти одновременное движение вниз: напуганные выстрелом они бросились в лопухи; выстрелом вспугнутый, с забора соскакивал петух, синий ряд возле леса усилил интенсивность своего синего цвета, зримо приблизившись. Человек, логика чьего ума была разомкнута усталостью, вызванной передрягами поездки, воспринял эти перемены спокойно и, отмахнувшись от морока, пошел в комнату и уснул, едва только положил на подушку свою так и не успевшую просохнуть голову.

Наутро, едва проснувшись, он вспомнил о вчерашнем происшествии и прямо из ванной, со ртом, набитым пеной зубной пасты, направился на кухню, чтобы удостовериться в отсутствии удивившего его вчера дымка. Дымка, разумеется, не было. Он, исторгнув сноп мятных брызг, фыркнул и вернулся к умывальнику.

Дымка не было - он еще раз констатировал за утренним чаем - не было его, вероятно, потому, что за ночь он успел развеяться. Поселяне лежали лицом в лопухи, человек с поднятой рукой, оравший вчера на стрелявшего, опустил наконец свою руку и пригнулся - над головами осажденных уже свистели пули. Синий ряд приблизился, было в нем не менее пятидесяти человек, их левый, от защитников глядя, фланг полностью в картине уже не помещался.

Дальнейшее протекало медленно, с мрачной торжественностью и неотвратимостью, неравномерно - в некоторые дни изменений не было, в другие - действие развивалось скачкообразно; теперь каждый вечер человек торопился домой за очередной сводкой с поля боя; сводки, увы, не оставляли надежд на хороший исход: синий строй укрупнялся на глазах, дюжинка красных фигурок была окончательно разобщена, некоторые из них уже собирались бежать, человек, чья рука так долго указывала в сторону наступающих, только теперь, когда до них оставалось не более двадцати шагов, потянул, наконец, из ножен свою шпагу, та, как водится, не поддавалась; человек с односложным именем уже полуобернулся, начиная бегство; исчез из виду петух; чуть переместились тени на земле.