Второго такого подворья во всей Нефедовке не было — два вытянутых дома-близнеца, а между ними неширокий тенистый дворик. Посередине, укрытая от прямых солнечных лучей, протянулась грядка, усеянная шампиньонами, — длинная, очень высокая… Возле грядки стояла женщина.

Стояла долго — пришла сюда еще засветло, а стемнело уже давненько. Двор заливала мгла, в окнах — ни огонечка. Лишь большие круглые шляпки грибов смутно белели во мраке, и женщине казалось отчего-то, что светятся они своим собственным слабым светом. Неприятным, мертвячьим…

А может, и в самом деле светились. А может, и мертвячьим… Что только не рассказывали — шепотом, на ухо, между своими — о делах, происходивших за высоким заплотом Ольховских… Вернее, Ольховской, — всем тут заправляла Бабонька, как звали ее в семье.

Женщина, статуей застывшая у гряды, в мыслях называла хозяйку подворья иначе: старой ведьмой. И не думала, что когда-нибудь придет сюда…

Однако пришла. Пришла и простояла несколько часов.

…Наконец прозвучал скрип — громко, протяжно. За раскрывшейся дверью — темнота, черный провал в никуда. Голос, казалось, принадлежал не человеку, не женщине, но сгустившейся мгле:

— Пришла? Чего надо-то?

Женщина попыталась что-то произнести, не получилось, со второй попытки выдавила одно лишь слово:

— Помоги…

— Чем ж я тебе помогу? — удивилась тьма. — Сама ж знаешь, и дитёв в школе учишь — в нау-у-у-уку верить надобно, а не бабкам-ведьмам… Вот в город и езжай, к дохтурам, на-у-у-у-ука тебе и помогёт…

Женщина рухнула на колени. Резко, словно кто-то сзади рубанул по поджилкам. Потом не могла вспомнить: говорила ли она что-то еще, молила ли, объясняла ли, что доктора поставили не оставляющий надежды диагноз… Или просто молча стояла на коленях, умоляюще сложив у груди руки.