Секундное, даже меньше, чем секундное, промедление, и все закончилось — теперь проявление чувств оказалось бы фальшивым и показным. Оба это ощутили и оба, почти одновременно сделали вид, что просто поудобнее усаживаются на лавке. Помолчали, чувствуя неизвестно откуда взявшуюся неловкость. Корней принялся массировать пальцем шрам на щеке, а Алексей, чисто машинально, вытащил из-за пояса деревянные четки — подарок сарацинского купца.

— Кхе… Это что у тебя, Леха?

— Четки. Неужели не видал никогда?

— Видал, почему не видал? Только, все как-то не выходило спросить: для чего эта игрушка?.

— Хорошая вещь, мне один сарацин подарил, успокаивает, думать помогает… ты, наверно замечал, что некоторые, когда задумаются, что-нибудь в руках теребят. Еще полезно, когда сердишься или огорчаешься сильно — так, вот, поперебираешь зернышки, и вроде бы легче становится. Вообще-то, они для молитв придуманы, но сарацины и другие южные люди давно пользу от четок поняли. Бывает, разговариваешь с таким, он сидит, слушает, а сам четки перебирает, и на лице ни одной мысли — спокойное, неподвижное, благостное такое. Безделица, а внутренний покой сохранять помогает.

— Понятно… — Корней протяжно вздохнул. — Эх, по чарочке бы сейчас… в самый раз для внутреннего покоя.

— Хорошо бы… — согласился Алексей и мотнул головой в сторону двери —…так, может?..

— Нет. Сейчас Федор и Осьма подойдут, разговор серьезный будет, голова нужна ясная.

— Так ты ж, дядь… батюшка, говоришь, что у тебя от этого только ум острее делается!

— Да, говорю! — Коней расплылся в хитрой улыбке. — Но только тем, кто меня от пития удерживать пытается! А если наоборот, то и я наоборот. Жена, покойница, бывало… М-да… Слушай, Леха, пока посторонних нет, хочу тебе кое-что сказать. — Корней немного поколебался, но все-таки продолжил: — Мы с тобой люди воинские, и кому из нас раньше помирать доведется, одному Богу известно.