– Пацаны, он его сейчас уроет! – донеслось до Юрки.

Не менее трёх пар крепких рук вцепились Ваньке в плечи и в голову – его пытались оттащить от Сибиряка, который уже лежал на земле практически не сопротивляясь. Юрий увидел под Ванькой что-то кровавое, мягкое, отвратительное, не имеющее ничего общего с человеческим лицом. А Бурлак всё бил и бил одной левой.

– Ещё хочешь? – кричал он, когда его отдирали от жертвы.

Юра запомнил этот крик. Он запомнил также, как его самого вытолкнули на середину круга. В память врезались бледные лица и сверкающие глаза. Юркино воображение легко превратило искажённые мальчишечьи лица в свирепые разбойничьи морды. Сам же он – последний воин павшего в кровавой битве отряда. Он дрался весь день и всю ночь. Он устал, сломал свой меч, потерял шлем. Теперь он не желал драться. Он был готов принять смерть от первой поднявшейся на него руки.

Юра громко вздохнул и поднял голову, глядя прямо перед собой. Впрочем, блеск в глазах окружавших его ребят был уже не тот, что в начале «утюжки». Многие были испуганы. Похоже, беспощадная ярость Ваньки произвела на всех неизгладимое впечатление.

И тут, распихав ребят, к Юре подскочил непонятно откуда взявшийся Станислав:

– Юрец, как ты? Эй, парни, кто Юрца тронет, будет иметь дело со мной.

Кулаки Стаса были известны всем. Никто никогда не перечил ему. Юрий так и не узнал, почему Стае встал на его защиту. Возможно, по той единственной причине, что они жили в одной комнате. У интерната были свои понятия товарищества и родства.

– Юрца не трогать! – повторил Стае. Голос его показался Юрию слишком тонким и абсолютно невыразительным для такого серьёзного заявления. Тем не менее Стаса услышали все и вроде бы даже облегчённо вздохнули, с готовностью согласившись на прекращение «утюжки». Вечер гладиаторских боёв закончился.