Она вышла за чугунные ворота и направилась к своему припудренному пушистым снежком автомобилю, вглядываясь в многочисленные отпечатки на снегу, будто силясь выявить среди них следы Полётова.

– Что же случилось? Где Юрка? – прошептала она, и тут же зарыдала, громко, надрывно, давясь кашлем.

Что она знала о Юрке, этом странном человеке? Пожалуй, ничего, кроме того, что он рассказал в своих книгах. Но что из написанного было правдой, а что – вымыслом?

Когда на девятый день к ней заехал Павел Костяков, она была одна.

– Ты что? – он откровенно удивился, оглядывая квартиру. – Ты не отмечаешь девять дней?

– Зачем? Что тут отмечать? Разве это праздник? Я бы и после похорон не устраивала поминок, но вы меня взяли в такой оборот, что я и сообразить не успела. Уехала с кладбища, думала отсидеться одна, но вы все примчались сюда, потащили меня куда-то, а там – столы, водка…

– Но девять дней! – настаивал Павел. – По православному обычаю надо…

– Не желаю! Не хочу поминок! Я не верю в то, что он умер.

Костяков осторожно привлёк Таню к себе и вкрадчивым голосом, словно вёл беседу с тяжелобольным человеком, проговорил:

– Танюша, мы его похоронили. Разве ты не помнишь?

– Я всё хорошо помню. И не нуждаюсь ни в какой психологической поддержке. Я сама психолог.

– Знаю. Но ты сейчас мыслишь неадекватно…

Он погладил её по плечам. – Таня, девочка…

Она издала протяжный горестный стон, уронила голову на плечо Павла и заплакала.

– Если бы ты знал, как мне пусто здесь все эти дни, – пробормотала она, всхлипывая.

– Успокойся…

Она почувствовала его губы у себя на шее, но не сразу обратила на это внимание. Павел тем временем обеими руками взял её лицо и припал ко рту. Глаза Тани широко открылись, полные слёз и недоумения, и она рывком отстранилась.

– Ты что? Ты спятил! – её голос сорвался.