И уже в последнюю очередь до меня дошло самое главное — что всю эту кашу, которую заварили король Эрих с герцогами и император Мемнон Первый, придется расхлебывать мне. Получалось, что так!

"Господи! Ты слышишь меня?" — возопил я мысленно, — "я же просил совсем о другом! Я покоя просил и забвения! Нет у меня сил на такие подвиги! Почему я, Господи? Да кто я такой?! Какой из меня воин?! Ты же знаешь, мне претит мысль о кровопролитии, я не тщеславен и не горд! Да и не достоин я, если уж на чистоту! Почему я, Господи?!"

Там, откуда я родом, Бога не почитали, всё больше колдунов и мастеров, я так и не научился правильно молиться. Наверно, поэтому Бог меня и не слышал.

Герцог наблюдал на моем лице все четыре фазы осознания факта. И даже последнюю, пятую — обреченность.

— Как вы себе это представляете? — спросил я, убирая от лица его руку, — я понятия не имею о военном деле.

И он уже понял, что я согласен.

— Бриан — это символ. Достаточно уже того, что он есть. А для военного дела существуют полководцы. Принимать решения буду я.

— А вы…

— Лаэрт Отважный, герцог Тиманский.

Хоть в нем я не ошибся! Тот самый герой! Напарник Бриана! Первый из герцогов, поддержавший крестьянскую войну. Я почтительно склонил перед ним голову. Я был готов слушать его во всем.

— Простите, ваше сиятельство, но раз я — символ, я должен всегда быть впереди.

— Конечно, — кивнул он, — в белом плаще, на белом коне.

— И меня убьют в первом же бою. Я не воин.

— Ты им будешь.

"Господи! Ну, почему я?!"

— Вы… вы даже не подозреваете, насколько я слаб, — сказал я виновато.