Молодой человек вошел во двор с проспекта через длинную и холодную арку-тоннель, вошел тихо в тихий двор с шумного проспекта и остановился, оглядываясь, не исключено - пораженный как раз непривычной для столицы тишиной. Но кому было шуметь в эти рабочие часы? Некому, некому. Вон молодая мама коляску с младенчиком катит, спешит на набережную - речного озона перехватить. Вон бабулька в булочную порулила, в молочную, в бакалейную, полиэтиленовый пакет у нее в руке, а на пакете слова иностранные, бабульке непонятные. Вон из школьных ворот вышел пай-мальчик с нотной папкой под мышкой, Брамса торопится мучить или самого Людвига Ван Бетховена, отпустили пай-мальчика с ненужной ему физкультуры. Сейчас, сейчас они разойдутся, покинут двор, и он снова станет пустым и словно бы не настоящим, нежилым - до поры...

- Эт-то хорошо, - загадочно сказал молодой человек и сам себе улыбнулся.

Вот тут-то мы его и оставим - на время.

В таком могучем доме и жильцов, сами понимаете, - легион, никто никого толком не знает. В лучшем случае: "Здрасьте-здрасьте!", - и разошлись по норкам. Это раньше, когда дом только-только построили, тогдашние новоселы старались поближе друг с другом познакомиться: добрый дух коммунальных квартир настойчиво пробовал прижиться и в отдельных. Но всякий дух субстанция непрочная, эфемерная, и этот, коммунальный - не исключение, выветрился он, испарился, уплыл легким туманом по индустриальной Москве-реке. Не исключено - в Оку, не исключено - в Волгу, где в прибрежных маленьких городах, как пишут в газетах, все еще остро стоят квартирные проблемы. А в нашем доме сегодня лишь отдельные общительные граждане прилично знакомы были, ну и, конечно, пресловутые старожилы, могикане, вымирающее племя.

Старик из седьмого подъезда жил в доме с сорок девятого года, въехал сюда крепким и сильным мужичком - с женой, понятно, и с сыном-школьником, до того - войну протрубил, потом - шоферил, до начальника автоколонны дослужился, с этой важной должности и на пенсию отправился.