Как однажды вечером пришли жрецы Пантеона и впервые отвели меня в Порт.

— А ты кому служишь? — спрашивает он.

— Гесихии.

— В жизни про такую не слышал.

— Она маленькая, — объясняю я. — Маленькая и тихая.

— Хм…

Я хочу спросить: «А ты кому?», но, взглянув на него, решаю, что стоит еще немного потрепаться.

Так что я рассказываю про дальний причал, про заблеванные доски за бараком, про дрова. И про новый слух, пришедший по весне, вместе с первыми кучевыми облаками и перелетными птицами. Про одного из наших полководцев. Оказалось, что он почти с самого начала переметнулся на сторону людей моря, и оттого мы всю зиму терпели пораженье за поражением. И Совет Старейшин решил, что все жрецы города должны этого полководца проклясть. Все так и поступили. Кроме одной дуры, которая всю жизнь думала, что она жрица — для благословения, а не для проклятия. И никакими словами нельзя было убедить ее, что это не так.

— Он тебе родич был или кто? — спрашивает убивец. Вопрос, который мне задавали бессчетное число раз.

— Полководец?

— Да.

— Никто.

— Зачем тогда?

Этот вопрос мне тоже частенько задавали, и у меня даже был на него ответ. Всем ответам ответ. Я попросту рехнулась той зимой, и оттого все. Густ помешался на дровах, а я — на этом полководце. Замечательный ответ. Только зачем врать по пустякам, если уже и так все проиграно? И я отвечаю самую что ни на есть правду:

— Потому что я — для благословения, а не для проклятия.

— А здесь тебе чего надо?

— Это конец света, да?

— Где?

— Тут. Черный пес, который почти никогда не лает, черный петух, который и вовсе не кукарекает, потому что время еще не пришло. А нищий кто?

— Морскому царю внучок.

— И кто тебе велел его убить?

— Эт. На нашем огороде прямо из земли вылезла. При шлеме и в полном доспехе. Три грядки глазищами спалила.