Это казалось просто естественным. Естественным, что он ощущал ее тело, а она - его; естественным, что она узнала, кем для него является Грист и что он почувствовал, как ужаснула ее сила его ненависти (он и сам не знал, насколько въелась в него ненависть); естественным, что он вспомнил давно прошедшие дни ее детства так, словно это он играл с ее братом-близнецом, и в особенности тот страшный вечер, когда Линда стояла и беспомощно глядела, как брат тонет, и чувствовала его муки в своем собственном мозгу. Чарли прежде не знал, что такое боль утраты. Это оказалось страшно!

Но как прекрасно и как естественно было гулять по ее мозгу, словно по незнакомому городу или дому, без стеснения пялиться на незнакомое, заглядывать во все закоулки.

Ну вот, например, она любила… взаправду любила цветную капусту!

И печенку!

Кроме того, она знала французский. Она вообще знала много такого, чего он не знал, несмотря на кучу прочитанных украдкой книг. Она знала множество незнакомых слов и умела ими пользоваться. Ему казалось, что его разум стал в два раза больше. Да так оно и было. Словно они вошли в комнату, освещенную тусклым ночником в двадцать пять свечей, и включили мощную двухсотваттную лампу , висящую под потолком. Это сравнение пришло к ним в голову одновременно, так прочна была связь, установившаяся между ними.

И вдруг он и она одновременно поняли, что влюбились друг в друга. Ни в его, ни в ее разуме не оставалось ни малейшего в этом сомнения.

«Линда?» - сказал Чарли.

«Да?»

«Ты выйдешь за меня замуж?» «Да, конечно, да».