– Ах, как он красив. Боевой кафтан – красный с золотом, и с золотой кистью у шва, рукоять меча перевита каменьями, кружева оплечья – как перья белого кречета, а поверх кафтана – ферязь с соболиной опушкой!

За вечерней трапезой певец сравнил Марбода с древними героями, зачатыми в горне и рожденными в булатной чешуе, которые считали позором добыть трудом то, что можно добыть разбоем, и бесчестьем – не раздать или не проиграть добытого.

Ванвейлен полюбопытствовал: неужели слава, да имена убитых – единственное имущество Марбода?

Третий Опоссум вздохнул.

– Женское проклятие, – сказал он. – Два года назад его сестра опозорила род. Он убил на поединке любовника, а потом зарубил и ее саму…

Бредшо услышал и раскричался так, что его одернули:

– Слушай, это твоя сестра или сестра Кукушонка?

Хозяйский сын, однако, сказал:

– Чужестранец прав. Что тут хорошего? Осквернил железо, отдал его во власть покойнице. Та наколдовала: быть мечу как бочке в аду, брать, да не наполняться.

Монах-шакуник слушал разговор, улыбаясь одними глазами. Для него сродство меча и адской бочки явно не требовало для подтверждения акта колдовства.

– Марбод Кукушонок, – сказал он, – был бы весьма богат, если бы не тратил все, что стяжал мечом, на судебные штрафы. Последний вергельд за него заплатил храм: триста ишевиков за Ферла Зимородка.

– Шестьсот ишевиков, – удивился один из соседей. – Ферл был королевским конюшим. И зарубил его Марбод прямо на глазах короля.

– Шестьсот, – согласился монах. – Храм заплатил триста, и еще Марбод Кукушонок отдал одного из своих белых кречетов.

Храмовые торговцы продавали не вещи, а узоры. Люди в деревне покупали узоры на стеклянных бусах и лаковых браслетах. Люди в замке покупали узоры на мечах, швырковых топорах, щитовых бляхах, коврах и шелковых тканях.

Ванвейлен не мог не признать, что его умозаключения об упадке ремесел и искусств были несколько преувеличены. Никто в поместье не плел таких кружев и не ткал таких ковров. Камни торговцев-шакуников были огранены много искусней, а клинки были прочней и надежней, нежели в покинутом заморском городе.