Разговаривали мы после обеда, стоя на верхней палубе, и Раффлс, все время внимательно поглядывавший по сторонам, вдруг сделал шаг в сторону и мгновенно исчез. Я отправился в курительную комнату подымить и почитать в уголке, а заодно понаблюдать за фон Хойманном, который вскоре и объявился — чтобы попереживать в другом углу.

В разгар лета мало кого соблазняет плавание по морю — на «Улане» действительно было не так уж много пассажиров. Правда, на верхней палубе и кают было маловато, только по этой причине я смог поселиться вместе с Раффлсом. Я мог бы получить отдельную каюту внизу, но мне необходимо было быть наверху. Раффлс требовал, чтобы я на этом настоял. Итак, мы были вместе, хотя зачем — я так и не понимал.

В воскресенье днем, когда я нежился на своей койке внизу, ко мне подошел Раффлс.

— Ахилл грустит на своем ложе?

— А что еще остается делать? — потягиваясь и зевая, ответил я. Однако про себя отметил добродушие в его тоне и решил, что этим надо воспользоваться.

— А я знаю что, Кролик.

— Шутишь?

— Серьезно, с сегодняшнего вечера начинаются дела поважнее.

Я спустил ноги с койки, сел прямо и был весь внимание. Каюта наша была закрыта, штора на открытом иллюминаторе — задернута.

— Мы придем в Геную еще до захода солнца, — продолжал Раффлс. — Именно там все и нужно сделать.

— Так ты все-таки собираешься это сделать?

— А разве я когда-нибудь говорил, что нет?

— Да ты вообще об этом мало что говорил.

— И совершенно сознательно, дорогой Кролик: зачем портить такое путешествие деловыми разговорами? А сейчас самое время — или в Генуе, или нигде.

— На суше?

— Нет, на борту, завтра ночью. Можно и сегодня ночью, но лучше завтра, чтобы, если возникнут осложнения, мы смогли удрать первым утренним поездом. Когда корабль отчалит и фон Хойманна обнаружат мертвым или без сознания, мы будем уже далеко.