В десять утра мы уходили из Генуи; последний тощий чиновник с небритым подбородком покинул нашу палубу; последнего продавца фруктов с корзинами, полными воды, вышвырнули с корабля, и он уже из своей лодки клял нас на чем свет стоит; последний пассажир в последнюю минуту поднялся на борт — суетливый старик, которого терпеливо ждал большой корабль, пока он торговался с лодочником из-за поллиры. Но наконец мы отчалили, буксир отошел, маяк остался позади, и мы с Раффлсом стояли рядом, опершись на поручни, разглядывая свое отражение в зеленоватой, мраморной раскраски воде, опять плескавшейся о борта нашего «Улана».

Фон Хойманн вступил в игру, как и было нами задумано: держать его при мисс Вернер целый день и таким образом отсрочить неизбежный момент развязки. И хотя девушка явно скучала и все время поглядывала в нашу сторону, немец со всем энтузиазмом использовал открывшуюся возможность. Раффлс был мрачен и явно не в настроении. Он совсем не выглядел человеком, одержавшим сногсшибательную победу. Я решил, что единственной причиной его плохого настроения может быть предстоящее в Неаполе расставание.

Со мной он не разговаривал, но и от себя не отпускал.

— Побудь здесь, Кролик. Мне нужно с тобой поговорить. Ты умеешь плавать?

— Немного.

— Десять миль проплывешь?

— Десять? — Я рассмеялся. — И одной не проплыву, а что?

— Да мы почти весь день будем на расстоянии десяти миль от берега.

— К чему ты, черт возьми, клонишь, Раффлс?

— Да так, ни к чему, только, если случится самое худшее, мне придется плыть до берега. А под водой ты, наверное, и вовсе не умеешь плавать?

На этот вопрос я не ответил. Да я его почти и не слышал — я весь покрылся холодным потом.

— Почему должно случиться самое худшее? — прошептал я. — Нас ведь не уличили?

— Нет.

— Так почему же ты так говоришь?

— Потому что могут: на борту наш старый враг.