Большой серый пес выскочил из-под еловых лап, и Хёрдис резко обернулась, услышав за спиной его шумное дыхание. «Где ты был, Серый?» — захотелось спросить, но она смолчала: возбужденный вид собаки говорил о том, что поблизости кто-то есть, и Хёрдис из осторожности не стала подавать голос. Пес прыгнул к ней, потом опять отскочил, стал припадать к земле на передние лапы, вилять лохматым хвостом и заглядывать в глаза, всем видом приглашая Хёрдис идти за ним.

— Что ты там нашел? — вполголоса спросила она. — Что-нибудь съедобное? Это было бы неплохо! Но если опять лось, как в прошлый раз, то я с тобой не пойду.

Серый схватил ее зубами за край рубахи и потянул.

— Пусти! — возмутилась Хёрдис. — Моя лучшая рубаха! Другой мне теперь до зимы не дадут! Ладно, ладно, я иду!

Она привыкла разговаривать с Серым: он был единственным существом, которому она доверяла. Обрадованный пес отскочил от нее и молнией кинулся в ельник. На бегу он изредка оглядывался и проверял, идет ли за ним Хёрдис. Собрав волосы и перекинув их на грудь, чтобы не цеплялись за ветки, она торопилась за Серым: ей и самой было любопытно, что такое он нашел. Ее рубаха из грубого серого полотна, некрашеное темно-серое платье и длинные темно-русые волосы прятали ее среди лесных стволов, а быстрый неслышный шаг делал похожей на тень. За все это, за дружбу с собакой и любовь к одиночеству, за неуживчивый, колючий нрав Хёрдис дочь Фрейвида прозвали Колдуньей, хотя колдовать она, к собственному большому огорчению, не умела. В усадьбе от них с Серым было немного толку, и они целыми днями бродили вдвоем по лесам, иногда забираясь так далеко от дома, что далее ночевать им приходилось в лесу. Впрочем, домочадцы Фрейвида Огниво не слишком беспокоились о них.