Муж стоял позади нее и тоже пристально изучал нищего музыканта. Приметив косую отметину, полученную, верно, в какой-то войне, он машинально и стыдливо потрогал и свой овальный шрам. Увы, но происхождение свежей, недавно затянувшейся раны на той же левой щеке Антона, не имело касательства к участию в баталиях…

— Жги, мужик! Жги, молодчина!.. — крикнул кто-то из толпы.

Бородач не услышал громкой похвалы — глаза остались прикрытыми, а слух всецело поглощался исполнением зажигательного танго.

— Бр-раво! — вторил визгливый голос, и меж слушателями и музыкантом явилась рябая испитая женщина в оборванной одежде.

Она картинно кинула монетку в лежавший на картонке каракулевый головной убор и пустилась в пляс, попутно хлопнув аккордеониста по плечу. Не прерывая игры, тот равнодушно посмотрел на «танцовщицу», одарил снисходительной усмешкой, коей, видно, успокаивал слишком рьяных почитателей своего таланта и опять окунулся в пучину мелодичных звуков.

— Пойдем, Эвелина, — раздался шепот Князева, а следом она почувствовала под локтем цепкую ладонь.

Не отрывая взволнованного взгляда от бородатого исполнителя, она высвободила руку и не двинулась с места. Лицо ее вдруг стало бледным, глаза по-прежнему горели, да вряд ли кто-то взялся б твердо заявить: признала она в нищем музыканте любимого человека, мучилась ли одолевавшими сомнениями или, обознавшись, переживала мучительную ошибку…

А настойчивый муж все не сдавался:

— Послушай меня, дорогая… Тебе нужно успокоиться. Это, во-первых. А во-вторых, пора уж окончательно вернуться к нормальному бытию. Забудь о Косте! Довольно поддаваться химерам и наваждениям! Так будет лучше и для светлой памяти о нем, и для нас с тобой. Для всех нас, одним словом…