— Ребенок. С Нагатинской, — пробормотал Сергей, задумавшись. — Погоди, но ведь Кубрик как раз в том районе детский плач слышал. Нет тут, случайно, связи?

— Вот и я думаю. Ведь никто не знает, что там за дела с Кубриком, только ты. А ты, как вернулся, сразу спать завалился.

— Может, тот малыш знает, что с Сеней? — Маломальский уставился на старика.

— Может, и знает. Но он вроде глухонемой.

— И где он сейчас?

— Да Вера, санитарка наша, к себе его забрала. Ну, в карантинных целях, это правильно. Но и по-людски понять бабу можно. Ее дочку годовалую, помнишь, крысы загрыз ли. А тут чадо ничейное… Но это еще не все.

— Да? А что еще?

— Через несколько часов к тому же посту вышел человек. Взрослый. Странный такой. В одежде, наверное, размеров на пять больше, чем надо. Пришел на свет из тоннеля и минут сорок стоял неподвижно. Стоит, молчит. К свету вроде привыкал. Наши за ним наблюдали. Потом все же подошел к ним, начал рассказывать что-то бессвязное. Улыбается, как юродивый, бормочет.

— И где он сейчас?

— Да по станции околачивается. Его, конечно, допросили, но как стало ясно, что он не в себе и ничего сказать толком не может, так и отпустили.

— Что, вот так просто околачивается? — повысил голос Сергей. — А если он чумной?

— Да нет, — махнул рукой Казимир, — он не больной, осмотрели. Просто как дите малое — бродит, рассматривает все, как будто в первый раз увидел, и улыбается. Ну, конечно, приглядывают за ним, а так — что с ним делать? Мы же не фашисты, чтобы юродивых на удобрения пускать. Но администрация заинтересовалась, откуда эти люди взялись. Вышли они из туннеля, что к Нагатинской ведет, но ведь эта станция и другие за ней давно заброшены!

— Любопытно, — хмыкнул Сергей, потирая светлую щетину на подбородке. — Особенно история с ребенком. Вдруг и впрямь связь с Кубриком есть?